А я не помню

Очередные посиделки. Очередные воспоминания в семейную копилку. Подружка Тамара была для мамы «ТармОн». Мама (Валя) — «ВальсОн». А  ещё мама не сразу узнала, что встречается с Толиком, а не Антоном. Как папу переиначили на курсе, когда он восстановился после академа. Там раньше учился всеобщий любимец Антон, затем перевёлся. Вот папу и в его честь…

Читать далее А я не помню

Была война

По субботам у родителей. Уточнял у мамы про мужа тёти Клавы. Дядя Ваня был машинистом маневрового паровоза. И как-то незаметно мама переключилась на войну.
— Папа не сразу бронь получил. Это потом он всю войну ремонтировал разбитые паровозы и вагоны. На станции Рязань 1 депо было. Большое, с поворотным кругом… А когда папа уходил на фронт, они с мамой решили сына заделать. А получилась я. Бабушка маме говорит: «А назови её Валентиной». И назвали.

Читать далее Была война

Тётя Клава

Соседке и приятельнице моей рязанской бабушки лет было не меньше. А может, и больше. Но «бабушка» к ней как-то не клеилось.

Тётя Клава была доброй шебутной тёткой с прокуренным «Беломором» голосом, в очках с толстыми линзами и янтарными бусами в виде крупных шариков, теснившихся на шее. Набожная. У неё я впервые увидел горящую дома лампаду. Тётя Клава сильно пеклась о любимой пекинеске Сильвочке. Повязывала ей слюнявчик и печалилась о плохом аппетите разборчивой и избалованной шелковистой псинки.

Читать далее Тётя Клава

Домой возвращались молча

Пять дней. Бестолковых, пролетевших словно два. Но снова вместе. Как раньше. Сын за столом, сын на переднем сидении, перед теликом далеко за полночь… Объясняет мне и доверят тому, что пока могу объяснить я. Терпеливо внушает дочке. И в этой тщательности я узнаю себя. Шутит, как я. А слово в один голос — это вообще наша коронка.

Читать далее Домой возвращались молча

Начало памяти

    Некоторые могут похвастаться воспоминаниями о себе чуть ли ни с третьего памперса. Дескать, лежу я значит такой в своей коляске малинового цвета. а надо мной дедушка спичечным коробком трясёт. Я, кстати, тоже пытался претендовать на суперпамять. Глядя на фотку, где сижу на кровати а на голове папина папаха меховая… ну шапка пирожком, как носил Горбачёв. Сколько мне там… Года полтора? А за спиной ковёр. Такой знакомый-знакомый. Но потом до меня дошло: это не воспоминания себя. А помню я либо сам ковёр — он же потом ещё долго с нами жил — либо уже саму фотку из альбома.
    А вот точно помню себя, начиная с детского садика. Это сколько? С пяти? Раньше? В садике мне жилось великолепно. Отплакал первый день, а потом уже лафа. Первые любови, первые друзья-пацаны… Правда, одна воспиталка была… Редькина Людмила Александровна. Но её с лихвой перевешивала добрая Людмила Ивановна. Да что я пересказываю? Уже ж написано. В общем, начиная с садика, у меня уже сплошной поток воспоминаний. А фрагментами всплывают события и более ранние.
    Недавно мама рассказывала Артёму про моё детство. Дескать, каких только нянек у твоего папы не было. Раньше ж как: родила, два месяца и будь любезна на работу. А она умудрилась со мной и третий просидеть. Ну там отгулы, за свой счёт… И вот идёт она по Юдино. Рожала-то меня она в Рязани. На родину ездила. А потом вернулись в Юдино, где отрабатывали с папой после своих учебных заведений. Где и познакомились.
    Ну вот. Идёт, значица, мама кручинится: куда меня девать? Увидела женщину, помогла донести сумки. А по дороге и спрашивает, дескать, не знает ли кого, чтоб за мальцом приглядеть? Та прям сходу: «Приводите. Сама я детей не люблю. А вот мой муж обожает».
    И первой моей нянькой стал дедушка. 72 года. Мама говорит, заботливый такой. Пелёнки закаканные застирает и развесит. Яичко от своих курочек сварит, почистит и вокруг меня с ложечкой: Олеша, Олеша… 7 месяцев меня нянчил. Потом у папы закончился третий год отработки и можно было уезжать в Ростов.
    Нет, того дедушку совсем не помню. Только с маминых слов. Как и следующую няньку, тётю Марусю Луговую. Луговые в четвёртом подъезде жили. А мы в третьем. Папины родители разгородили свою комнату в коммуналке. Вот все и поместились.
    Тётю Марусю  тоже не помню. Зато помню происшествие, которое случилось при ней. Мама Артёму: «Папа у тебя головастый был». Это она подначивает. Да застревала у меня голова. Один раз между трубочками в спинке кровати. Ну раньше такие железные кровати были. Две спинки и панцирная сетка. В спинках трубочки вертикальные. Вот между ними и сунул. Уши обратно не пустили. Расплакался. Но быстро освободили — разогнули трубки. Нет, это тоже не помню. 
    Помню другой случай. Когда голова застряла между стеной и боковой стенкой буфета. Чуть пониже столешницы. Если б немного вверх, как и засовывал, то вытащил бы. Но я ж тянул на себя. А дверной наличник не пускал. Голова. как в пазу была. Ну подёргался и, естественно, разрыдался. Больно не было, дышалось свободно. Но паника — дело такое… ПугАло, что дело затянется надолго. Хотя, куда мне тогда было спешить?
    Тётя Маруся бросилась к соседкам. Евдокия Петровнна тащить меня за голову. Никак. Ору. Сгоряча было схватились за буфет, но хорошо, что он не поддался. А то вдруг бы да и хрупнули голову, как орех? После мозгового штурма потащили вверх не одну голову, а целиком весь организм. И спасли. Вечером, когда все вернулись с работы, папа с дедушкой придвинули буфет поплотней к стене. Будем считать этот случай моим первым воспоминанием.
    Ну и ещё одно, до кучи. Бабушка Шура изредка меня подкалывала: «ДушкИ помнишь?» Дело было так. У бабушки, помимо флакона духов «Красная Москва» —  наверное, стоявшем у любой советской женщины — был ещё набор «Кремль». (Название мне сейчас Яндекс напомнил.) И когда кремлёвский флакончик иссяк, бабушка у меня на глазах капнула в него пару капель воды. Не знаю, что это было. То ли урок бережливости. То ли передача опыта. То ли давно задуманный эксперимент. Сказала, мол, ещё на разок подушиться получится.
    Я намотал на ус и стал ждать, когда закончится «Красная Москва». Хотелось применить лайфхак на практике. А духи всё никак не кончались. И тогда я пошёл и вылил остатки в умывальник. Где-то четверть флакона. И сразу набрал водички. Только не две капельки, а половину флакона. Мне хотелось, чтоб бабушка долго пользовалась сэкономленным. И нахваливала мою сообразительность. Показывать не стал. Пусть, думаю, сюрприз будет.
    И он случился. Бабушка — не-не она со мной всегда спокойно и без репрессий — протягивала флакон, где вместо янтарной жидкости, бултыхалась блёклая муть. И я, лучась гордостью и рассчитывая на умиление, — сэкономлено-то немало — обрадовал бабушку. Дескать, душкИ согласно её рецепту, только много. Вылил? Ну да, немножко пришлось вылить. Зато теперь-то!

Те времена

ЖКК Главсевкавстроя. Мне с детства нравилось безошибочно произносить эту «скороговорку». Там работала инженером моя мама. Она ностальгически вспоминает свой коллектив и атмосферу. Как шеф вместо планёрки объявлял выезд на природу. И назавтра казённый автобус с утра вёз всех на Дон. Как неожиданно складывались нормальные отношения даже с теми, о ком предупреждали: бесполезно, не сработаешься. И главный инженер на своём запоре вёз кучу купленных мамой арбузов. Что одному из сотрудников, приколисту Аристарху Аристарховичу было 90(!) лет. (Обратите внимание на его пожелание в открытке.) Как отмечали все праздники. Не чинясь, вместе за одним столом: В инженеры, уборщицы…

Читать далее Те времена

Сентиментальное

Завтра половина отпуска сыночка закончится. И он снова оставит нас вдвоём. Но не закончится возникшая за неделю традиция смотреть перед сном две-три серии «Последнего настоящего мужчины». Что-то мне себя так жалко.

Подумать только

Более тридцати пяти лет назад парторг одного закрытого НИИ делал замечание моей будущей жене за то, что она по утрам целуется со мной перед проходной. Деликатно так. Типа, «все ж завидуют».

Во, парадоксы памяти! Что-то через минуту забывается. Зато не стёрлось — вот оно мне надо — что начальниками жены были Шилов и Сорокопудов. Вечером спрошу, она-то помнит?